Предисловие. Производя обыск своего компа на наличие своих старых рукописей о Гути, случайным образом натыкаюсь на материал 10-летней давности с автобиографией Альфредо Ди Стефано. Несмотря на то, что не в наших правилах публиковать на сайте чужие труды (в данном случае чужой перевод), думаю, будет неуместно покупать книгу Ди Стефано, которая называется «Спасибо, старина» и заново ее переводить. Потому смею выразить глубочайшую признательность автору перевода Льву Костаняну за этот действительно потрясающий и очень (подчеркиваю) трудоемкий материал. Книга довольно большая, но надеюсь вы, как и я, прочтете ее на одном дыхании.

БОКА — РОТ ЗАЛИВА

Родился в районе Барракас — действительно барачном районе, чем-то напоминающем крестьянские дома в Валенсии. Это «бока», то есть рот заливчика, который так и назывался — Ла Бока, портовая часть Буэнос-Айреса. Сюда прибывали корабли, забитые эмигрантами. Те строили хижины по образу и подобию валенсийских рыбаков, доступные всем ветрам, словно амбары для хранения зерна. Были, правда, и из оцинкованного железа, но они стоили дороже. Ближе к воде дома ставились на сваях. чтобы не затопило. Ураганы несли настоящее бедствие жителям Ла Боки. Много позднее соорудили дорогостоящую систему трубопроводов, уводивших воду, а заодно и систему канализации. Но сохранилось немало домов, нависающих над улицами-туннелями, отчего этот район имеет особую привлекательность.

Трубы, как и людей, тоже доставляли морем из Европы, в частности, из Барселоны, и нагромождались они, создавая горы. Их было больше, чем чаек в порту. И бездомные бедняки, спускавшиеся на берег, спали в этих огромных трубах на тощих матрацах.

На трубах имелась надпись: А.Торрант, имя фабриканта, что весьма созвучно с «аторранте», то есть бродягой. Поэтому всех, кто просил работу или милостыню, называли «А.Торрант», что попросту означало — бродяга. Конечно, с жалостью. Испанцы оказались еще сравнительно в неплохом положении, они хотя бы говорили на одном с нами языке. А каково арабам!

Через Барселону стекались люди со всего света. Позже постепенно положение этих бедных людей узаконилось, эмигрантам следующей волны стало намного легче. Но клинка «атторанте» сохранилась за ними надолго. В Аргентине народ чуточку высокомерный, богемный, жители прибрежных районов особенно любят щеголять новыми словечками, перевертышами, озадачивая инородцев необычным словарем. Например, тебя посылают… в трубы, а не еще куда-то, не дозволенное цензурой. И сейчас можно услышать: «Иди-ка ты в трубы!», хотя немногие помнят трубы А Торранта.

МОИ ПРЕДКИ

Первым Ди Стефано, прибывшим в Ла Боку, был мой дед Мигель. Он меня очень любил. До этого он жил на Капри. Его переезд, насколько мне известно, вызывался распрями со своим отцом — моим прадедушкой. Того звали Дон Феличионе, от Феликса. Наверное, у него была двойная фамилия Ди Стефано-Ди Стефано, потому что его мать тоже носила фамилию Ди Стефано, хотя происходила из другого рода — сицилианского.

Он был из тех людей старого времени, которые привыкли главенствовать. Как это их звали? Патриарх, или каудильо. Или касик. Или капрал. На самом деле он имел чин генерала армии Гарибальди. В семье до сих пор хранится его сабля. Однажды, когда я побывал на Капри, родственники хотели мне ее подарить в знак особой признательности. Но я отказался. Пусть она хранится там, откуда пошел наш род.

Дон Феличионе был человек благородный, миролюбивый, словом, великолепная персона, но мой дед Мигель имел проблемы с мачехой. И тогда Дон Феличионе, совладевший несколькими судами, ходившими в Неаполь, и даже одним рефрижератором, отправил моего деда Мигеля в Соединенные Штаты.

Другой сын Дона Феличионе, следовательно, мой двоюродный дед Агостино ди Стефано, служил капитаном водной итальянской компании, которая совершала вояжи в Буэнос-Айрес. От него-то я и знаю всю эту историю нашей семьи относительно Капри и Неаполя. Многие из родственников имели прямую связь с морем, но в роду имелись и портные (тогда этим занимались многие), и врачи… Я люблю бывать на Капри и знаю, что молодое поколение моей семьи довольно образованное, хорошие люди, с положением. Иногда мне трудно понимать их в чисто языковом плане. Итальянский я разбираю, если говорят спокойно, но неаполитанцы — это нечто. Среди них преобладает типично сицилианский говор, чему мы обязаны другой ветви нашего рода, идущей от моей прабабушки, первой жены Дона Феличионе.

Моему деду ко времени его «открытия Америки» исполнилось 17 лет. Бизнес не заладился, и он отправился попытать счастья в Буэнос-Айрес, где к тому времени осело уже много итальянцев. Они помогли ему с визой, отчасти деньгами, но, возможно, в последний момент одумался и его отец и прислал поддержку… Факт, что дед сумел приобрести баркас, затем купил другой, третий… Помню, что один назывался «Верная цель». Они ходили по реке Парана, от залива Ла-Бока вверх по течению в Парагвай. Возили всякие товары. Дед сделал большие деньги и семерых детей с одной генуэзкой, Терезой Чиозза, моей бабушкой. Детей назвали Феликс, Анибал, Эктор, Альфредо (мой отец), Луиза, Хуана и Освальдо. Последний умер ребенком от желтой лихорадки.

ДЕДУШКИ И БАБУШКИ

Дедушка никогда не возвращайся на Капри, имел свой собственный дом в трех уровнях, сад с финиковыми деревьями, яблонями и грушами. Выкармливали кур, в ту пору было принято иметь живность.

Залив Ла-Бока являлся жизненным центром города. Сюда прибывали английские корабли. Среди прочих грузов они доставили и футбол. В гавань заходили и шведские суда, так что не удивляйтесь, что флаг команды «Бока Хуниорс» — это один в один национальный флаг Швеции, желто-голубой.

Один из братьев моего отца был вратарям «Ривера» и сборной, вошло в историю, что именно он парировал первый пенальти в ворота сборной Аргентины. Он таким образом посрамил самого Эктора Скароне, знаменитого уругвайского форварда, и потому стал подлинным героем.

Нас было трое у родителей: Альфредо, Тулио и Норма. Я — старший, по понятиям отца — пример для других, и именно на мне он оттачивал свои педагогические принципы.

Я в детстве был худющим, как тростинка, почти ничего не ел. Отцу это не нравилось, мне приходилось убегать от его попыток напичкать меня, словно гуся.

Отец тоже играл в «Ривере», нападающим, но серьезная травма колена заставила его скоро прекратить это занятие. На первое место вышло другое его увлечение — пение, а точнее, меломания. В доме повсюду висели фото Карузо, Тита Руфо и так далее, постоянно увеличивалась коллекция пластинок. Странно, но танго ему не нравилось. Он считал, что это увлечение провинциалов. Но, правда, с уважением относился к Гарделю, и только потому, что считал, что его место в опере и что он напрасно растрачивает свой талант.

По материнской линии наши корни уходят во Францию и в Ирландию. Мою мать звали Пауле Жильмонт. Ее родня осталась на юге Франции, поблизости с испанской границей. Мой прадедушка по матери прибыл в Южную Америку под руку с мериносной овечкой и вместе с ней углубился на пятьсот километров в глубь провинции Буэнос-Айрес. Там он женился на ирландке, блондинке по имени Инес Дик-Жильмонт. Наверное, потому и я получился относительно светловолосым.

Очень скоро я забросил учебники. Отец посчитал, что в пятнадцать лет мне пора помогать по хозяйству. У него было место на рынке, где торговал картофелем, а также приобрел несколько сельскохозяйственных угодий, где этот картофель и выращивался.

Пришлось работать в поле от зари до зари. В моем подчинении находились около восьмидесяти рабочих. Отец видел во мне управляющего. В половине пятого утра все мы завтракали тем, что осталось с вечера. Питались рисом, кусочками баранины или тушеной говядины, картошкой. Как правило, в полдень один отряжался кухарничать. Он и делал жаркое, которое шло на обед, ужин и завтрак. Хорошо, когда погода выпадала безветренной, а то приходилось есть пополам с песком. К тому времени я уже уверенно чувствовал себя в седле, сказывалась практике катания на пони с самых ранних лет.

ПЕРВАЯ КОМАНДА

Заезжая в город, я стал делать первые успехи на попе футбольном. Им служила улица. Ворота представляли деревья или рамка, нарисованная на стене. Мяч покупался за двадцать мелких монет, размером меньше обычного, питой, из легкого каучука. На тот, что продавался за сорок, не хватало денег. Играли, пока не получали сигнал о появлении полицейского патруля. Иначе лишались и такого мяча. Патруль обычно появлялся по заявлению жильцов, не без оснований опасавшихся за стекла своих жилищ.

Каучуковый мяч способен на самые невероятные отскоки и требовал искуснейшего укрощения. Иногда надежнее было не отдать пас партнеру, а сыграть в стену и продвинуться вперед. Такое не возбранялось. Уверен, что «игра в стенку» в футболе имела под собой реальную почву.

Заодно хочу воздать должное родоначальникам футбола — англичанам, точнее, тем представителям британской индустрии, которые, вне¬дряя по всему миру железные дороги, проложили пути и изобретенному ими мячу, и правилам игры в него.

Благодаря им мы имеем сегодня футбольное сообщество с раулями и кемпесами, марадонами и множественными альфредо.

Моя первая команда возникла в этом самом районе Барракас. Называлась «Объединимся и победим». Мы имели свою форму и даже свой гимн. Если побеждали, то ходили по улицам и распевали его. Конечно, кого-то это раздражало. В Аргентине редкая игра не заканчивается уличными стычками. Если команды после финального свистка не поприветствовали друг друга, значит, жди продолжения на улице. Хорошо, когда без камней…

Мне посчастливилось стоять у истоков футбола в Аргентине. присутствовать на первом противостоянии знаменитой пары «Ривер» — «Бока». Победила «Бока»» с Варальо, Бенитесем Касересем, Черро, Онзари, Домингесом, Биби, Эстрадой.. А «Ривер» представляли Рондо, Милаццо, Пеуселье, Васчетто, Мапаццо, Минелла, Сирне, Куэльо… Вместе с отцом мы видели дебют Лангары в Аргентине в игре «Сан-Лоренсо де Апмагро» против «Ривера».

Легендарный баск забил четыре мяча, и несколько дней никто больше ни о чем другом не говорил. Есть фото, запечатлевшее зрителей того матча, на нем видны я и мой отец.

Мы с ним вступали в противоборство не иначе как ло воскресеньям вечером, когда он мешал слушать радиорепортажи, врубая на полную катушку своего Карузо. Что нам Карузо, если наш кумир — Лапо Пеллисиари, великий комментатор того времени. Но иногда мне и его не хотелось слушать: когда проигрывал мой «Ривер».

КОЖАНЫЙ МЯЧ

Однажды мы гурьбой пошли в кино, и вместе с билетами нам дали по бумажке с номером. Кому-то его номер не понравился, и я поменялся с ним, получив «14», то есть «пьяницу», как считалось в Аргентине. Каждый номер имел свое название: «15» — красивая девчонка, «46» — помидор, «44» — тюрьма. «45» — вино, <«25» — курица, «12»» — солдат и так далее. На мой номер выпало получить мяч. Я поднялся на сцену, мне было девять или десять лет, и едва не провалился от обиды. Мяч оказался дынеобразным — для регби, прыгал несуразно, как курица.

Вернувшись, мы пожаловались старшим парням, лет по семнадцать-восемнадцать. Они взяли мяч, вернулись в кинотеатр и припугнули администратора. Тот испугался и поменял мяч.

Это был мой первый кожаный мяч. Пару лет назад я попросил на День Магов мяч и бутсы, а мне подарили каучуковый и башмаки для школы. И вот наконец- то: ««Это тебе, возьми, Альфредито».

Вообще-то среди наших ребят меня чаще называли Минеллита — от Минеллы, центрального полузащитника «Ривера». Он потом был моим тренером в первом дивизионе, с ним мы стали чемпионами. Он обладал страшенным ударом, мог разнести в щепки стойки ворот. Сам я этого, конечно, не видел.

Футбольное поле на краю нашего района не простаивало ни минуты до позднего вечера. В фабричный перерыв на нем играли рабочие. наблюдатели ели тут же, у кромки поля. Когда фабричный гудок возвращал их на работу, мы устремлялись на места посиделок: не вывалились ли из их карманов монеты? Теперь я понимаю, что мы поступали не совсем хорошо, рассчитывая на оплошность далеко не богатых людей, но тогда думали лишь о том, как бы купить настоящий мяч.

Сам играл на всех местах и везде отличался большой подвижностью, но когда на поле сражались взрослые, мне доставалась роль голкипера, да и то для лов- пи мячей, летящих мимо ворот. Вратарские навыки я унаследовал от отца, после травмы колена он сменил майку на свитер, да и то ненадолго.

В десять лет у меня появился первый тренер. Доброволец. Семнадцати лет. Учил бить по мячу, используя фабричную стену. Сначала левой, отскочит — правой, снова левой и снова правой… Футбол основан на таких мелочах. Хотя я считался правшой, у меня стал неплохо получаться удар левой. Между прочим, левшам труднее дается удар правой ногой. Зато они менее предсказуемы. Вспомним Марадону. Пушкаша. И все же даже им труднее давался удар правой.

Тем временем наша семья перебралась в район Флорес, где не было угрозы затопления, а практически мы жили в 65 километрах от Буэнос-Айреса на ранчо, приобретенном отцом, и в город я ездил от случая к случаю.

Однажды моя мать, отправившись в Буэнос-Айрес проконтролировать ремонтные работы в нашем доме, встретила на улице друга отца Апехандро Лурасни, тоже вратвря «Ривера». Дон Апехандро поддерживал связь с клубом и через несколько дней прислан нам телеграмму с приглашением на просмотр. Помню, я сел на трамвай номер «88», и через несколько остановок в него поднялся мой старый друг, если так можно говорить о нас. семнадцатилетних, — Сальвучи с бутсами под мышкой.

— Ты куда?
— На «Ривер» пробоваться.
— Я тоже.
— Кем играешь?
— Правым полусредним.
— Я тоже.

Пробовалось 60 или 70 парней нашего возраста. Оставили Двоих — меня и Сальвучи.

Пеуселье, тренер «Ривера», велел нам в следующий раз привезти документы. Мы подписали бумаги о вступлении в клуб — оказалось, надолго. Я остался жить в городском доме, мои родители приезжали навестить меня, а я их — после воскресных игр и до вторника нам предоставляли свободное время. Иногда я задерживался в городе, чтобы сыграть за команду района. Из солидарности. Район — это как бы одна семья и как бы одна страна.

Я — ПРОФЕССИОНАЛ

«Ривер Ппейт» — значит Река Гладкая. Я попал в четвертый дивизион клуба — от шестнадцати до восемнадцати лет. В Аргентине разыгрываются чемпионаты в шести дивизионах — с первого по седьмой. Второй дивизион — для игроков резерва, иначе — дублеров. Чемпионат среди них не проводится, а они играют перед основными составами в качестве аперитива.

Мы, команда четвертого дивизиона, играли по утрам, всегда по росе, всегда намокшим мячом. Тренировались два раза в неделю. В третьем дивизионе, к при¬меру, трехразовые тренировки — по вторникам, средам и пятницам. У нас уже имелся тренер по физической подготовке. Шел 1944 год. В клубе существовала четкая организация работы. В роли директора выступал Карпос Пеуселье, в свое время игравший за сборную Аргентины. Ему дали кличку Барупьо (Неразбериха), потому что он играл на всех местах. Тогда номеров не существовало, и его перемещения нередко создавали беспорядок в собственных рядах. С переходом на тренерскую работу эта кличка за ним сохранилась — вероятно, поделом.

Потом пришел Ренато Чезарини, он играл в Италии. в «Ювентусе». Из Европы он привез совершенно определенные идеи — прежде всего учил играть по строгой системе. В Италии слыл мастером забивать голы на последних минутах. Чезарини подкрадывался и занимал свою позицию, куда следовала заранее запланированная передача. Эта позиция так и называлась — «зона Чезарини». В «Ривере» он стал конструктором тактических построений.

Пеуселье занимался общим руководством. Он не просматривал игру целиком, а посыпал своих наблюдателей, и те докладывали ему обстановку. Он же мог появиться внезапно, постоять несколько минут позади проволочного заграждения, и этого было достаточно, чтобы сделать потом довольно меткие замечания или тут же разразиться уничтожающим криком. Иногда в его репликах содержалась и солидная доля иронии. Так. после игры нашей команды, закончившейся в пользу «Ривера» — 9:0. при том, что я, как центральный нападающий. не забил ни одного гола, он сказал: «Альфредо — это твоя лучшая игра. Не забил, зато как вел командную игру!». Мне от этих слов не стало легче.

Начинал же я с позиции правого крайнего. В центре играл Амеал, и только когда ему мешали выйти на поле травмы, меня сдвигали на его место. Там я чувствовал себя значительно вольготнее. Мне всегда нравилось находиться ближе к мячу. Крайний нападающий такой возможности лишен. О нем вспоминают значительно реже, чем мне хотелось бы. И возможности для маневра ограничены кромкой поля. Я бы сказал так: место крайнего для тех, кто умеет играть как крайний. Меня же все время тянуло к центру или, точнее, вовнутрь поля. Таким игроком я мечтал стать, вроде инсайда. Наверное, и стал.

В 1944 году мы проиграли, но лишь в финальном матче. История забавная. Играть предстояло в Сан-Лоренсо против «Платенсе». В составе которого было несколько очень хороших игроков, позже выступавших в первом дивизионе. Мы, как полагалось, ехали на игру самостоятельно автобусами или трамваем. Двенадцать игроков вызывались в назначенное время, то есть с одним запасным — на случай, если кто-то опоздает или подвергнется домашнему аресту со стороны родителей. Клубный автобус предназначался для доставки амуниции и документов. Так вот: автобус прибыл, но наших карточек в сумке не оказалось. И игру отложили. Хотя собралось 15 тысяч зрителей. Можно только догадаться, что карточки выкрали представители лагеря наших противников. За «Платенсе» в тот день из-за травмы не мог выступать Педачи. Отличный парень, он потом отыграл несколько сезонов в «Индепендьенте». Через день он поправился, и наши документы обнаружились в почтовом ящике целыми и невредимыми. Играть пришлось в следующее воскресенье. Народу собралось еще больше — около 20 тысяч, и мы уступили — 1:2. Надо сказать, что это только сейчас в семнадцать лет — уже профессионалы, и родители прикидывают, когда их мальчик начнет зарабатывать миллионы. А тогда беспокоило, как бы с этим футболом не лишиться последних ботинок и не про¬пустить уроки в школе. Спорт для детворы и подростков был чистым развлечением. Профессионалами становились поздно и сугубо избранные. Но и то правда, что в каждом районе имелась своя профессиональная команда — «Расинг», «Индепендьенте», «Сан-Лоренсо», «Уракан», «Ривер», «Бока» «Платенсе», «Атланта», «Чакарита»… 10 или 12 команд. Было на кого посмотреть. Я лично считал себя целиком преданным «Риверу» с восьми лет.

ПЕРВЫЕ ПРЕМИАЛЬНЫЕ

Могут подумать, что моими кумирами были сплошь одни футболисты. Это не так. Хотя я рос не великим любителем чтения, герой одной книжки до сих пор возникает и моем памяти, едва я думаю о моей родине и о годах, проведенных на земле Аргентины. Этот герой — Мартин Фьерро, и книга названа его именем. У испанцев тоже есть такая книга. которой они гордятся. — «Дон Кихот»- Сервантеса. Только Мартин Фьерро больше похож на Санчо Пансу. Он простой гаучо — крестьянин, его слова афористичны, а истории, которые с ним происходят, очень поучительны.

Вот один из его советов. «Но раздражай судью, и он укажет тебе на столбик, о который можно почесаться». Только аргентинцам этот совет понятен, а потому и полезен. «Столбик, чтобы почесаться», ставится в Аргентине посреди арены для родео. Когда наезднику нужно успокоить лошадь, помочь ей избавиться от пристающей мошкары, он подводит ее к столбику. Разгоряченная лошадь трется и успокаивается. И человеку, значит, можно найти облегчение в любом положении, тем более если у него есть верные друзья.

Но, вернусь к футболу. Я еще играл в четвертом дивизионе. когда состоялся мой дебют в первом. Это произошло 7 августа 1944 года в игре против «Уракана» на поле в Сан-Лоренсо. Хорошо помню, потому что пять пет спустя день в день перебрался в Колумбию. Дебют же отметил растяжением голеностопа. И главное, меня предупредили: «Забинтуй голеностопы, поле сплошь кочковатое». Я не послушайся. и минут через 15 — 20 во втором тайме меня увели с поля под руки. Зато я убедился, что голеностопы необходимо укреплять. Это делали все профессионалы, чтобы не путать бинты, на них ставили номера или инициалы.

Определенный урок из своего дебюта я таким обрезом извлек, но затем меня отправили обратно в четвертый дивизион. Иногда ставили и в резервный состав. Там платили неплохие премиальные. Спасибо Богу! Если, конечно, выигрываешь. Мне приходилось и далее кочевать из одного дивизиона в другой, заменяя игроков на своей позиции. В «Ривере» существовало правило: все команды должны играть по единой системе, и игрок под номером «9» менял игрока только под тем же номером. Правого крайнего никогда бы нс поставили о центр, и левый не менял игрока середины поля.

В Аргентине практиковалась английская терминология. Вратаря именуют исключительно goalkipper, защитника back. Half — это игрок середины поля. Centro half — центральный полузащитник, например, Росси или Редондо. Кроме того, мы часто используем одно слово английское, второе по-испански. Говорим не wing right, a wing derecho, то ость правый край. Центральный нападающий по-нашему centra forward. Когда в Испании ко мне кто-то обратился — «эй, ariete», я никак не отреагировал и только потом понял значение этого слова — таран, центр-форвард.

Я дебютировал как wing derecho, уже тогда ощущая, что эта позиция не для меня — слишком мало простора. Ограничивала и установка тренера: «Увидишь белую майку с цветной полосой — немедленно отдай тому мяч».

Особой радости мне эта игра но доставила, промахнулся по мячу, когда представилась возможность забить, получил травму гопеностола, мы проиграли.

И вообще радостей было мало. К родителям ездил значительно реже, чем им хотелось бы. Чем вызывал раздражение отца — он нуждался в рабочих руках на своей ферме.

В Буэнос-Айросе я жил в родительском доме. Одиночество меня ни чуточку не угнетало. Нас с детства приучили жить в строгости, рано ложиться, питаться без излишеств. Я сам себе готовил — салат, кусок мяса или что попало. Иногда баловали соседи, приносили свиную отбивную на косточке и вино. И хотя я отказывался от вина приходилось пригубить, чтобы их не огорчать.

После дебюта меня вернули в мой четвертый дивизион. Оттуда вскоре перевели в третий, стали платить двадцать песо за победу. В четвертом я получал два песо — на транспорт, безалкогольный напиток и бутерброд. После игры оставался посмотреть следующие встречи, понаблюдать за профессионалами. Изучал их финты, манеру двигаться. Особо восторгался «марианелой».

Несколько месяцев назад в игре ветеранов я неожиданно увидел этот прием в исполнении Магдалено, бывшего центрфорварда «Реал Мадрида». Поинтересовался, у кого он подглядел. Оказалось, у Педернеры. А тот, нс сомневаюсь, скопировал Марио Эваристо, края из «Боки Хуниорс». отчего и пошло название «марианела». Проталкиваешь мяч вперед, качаешь корпусом и делаешь скрещивающиеся движения ногами, если соперник не поддастся на финты и не уступает дорогу, прячешь мяч под себя. Можно развернуться и сделать пас чуть назад или прострелить в центр.

Отсюда вывод: наблюдение со стороны — занятие вовсе не праздное. А еще мы учились в спаррингах с профессионалами. В отличие от меня многие из моих сверстников но стеснялись спрашивать, допытываться, как сделать то или иное. Я в этом плане завидовал Карризо, делавшему карьеру параллельно со мной.

И еще: не стоит задирать нос. Не забуду одну историю с Росси. На год и месяц старше меня. Парню повезло, он дебютировал о первой команде «Расинга» весьма успешно, они победили. Мы поздравляли его возле раздевалки, и в это время подошел Саломон, капитан сборной Аргентины. Он нас поприветствовал: «Добрый вечер, ребята, как дела?» И тут Росси понесло: «Как дела, капитан? — ответил он. — Как дела, наш Сан-Мартин?» И получил сдачу: «Я не знаю вас, молодой человек, но заметно, что вы плохо воспитаны». Согласитесь, сравнение футболиста, пусть даже великого, с великим капитаном борьбы за независимость, национальным героем Аргентины, да еще в устах младенца, выглядело по меньшей мере нетактично.

Другая поучительная история. Она произошла со мной. После очередной игры наш тренер Карлос Пеуселье подозвал меня и, держа в руках мяч, спросил:

— Что это?
— Мяч, — ответил я, уже догадываясь о подвохе.
— А я думал, что для тебя это солнце и ты боишься обжечься.
— Да нет, дон Карлос, просто меня учили увидишь партнера — поскорей отдай ему мяч.
— Правильно говорили, но это уроки дня детей, а когда подрос и кое-что уме-ешь, то слишком спешить не следует.

Этот урок я усвоил на всю жизнь.

СЕЗОН В «УРАКАНЕ»

Если говорить честно, серьезных перспектив сразу и надолго попасть в первую команду «Ривера» не просматривалось. В резерве находились два центрфорварда, и ждать, что оба травмируются, чтобы пропустить меня вне очереди, наивно. Но и куда-либо переходить я не собирался. Однако получилось иначе. Нашел меня друг моего отца. Они когда-то играли вместе, а теперь, как выяснилось, он работал одним из селекционеров «Уракана».

— Парень, хочешь к нам?
— Но я принадлежу «Риверу».
— Это мы уладим.

Потом я узнал, что президент ««Уракана» подполковник Дуко переговорил с руководителями «Ривера». Он якобы для убедительности положил на стол пистолет. Во всяком случае, договорились, что меня отдадут в аренду на один год, а если «Уракан» захочет владеть мной бессрочно, то должен заплатить 80 тысяч песо. По тем временам это составляло крупную сумму. К примеру, год назад самый дорогостоящий трансфер выражался суммой 60 тысяч. Именно во столько обошелся «Расингу» игрок «Росарио Сентраль» и сборной Аргентины Рубен Браво. Газеты недоумевали, что «Уракан» нашел во мне, тем более что клуб переживал финансовые трудности. Вместе с тем я прочитал о себе и немало хорошего. Например, оправдывая сделку, один журналист писал: «Альфредо не поливает футбольные поля потом, он их орошает кровью», другой заметил, что не случайно семейное ранчо Ди Стефано имеет размеры футбольного поля 100×70.

Как бы то ни было, но деньги я пока получал в «Ривере» с моего первого контракта: 5 тысяч песо в год и 600 ежемесячно. И этого мне вполне хватало — неженатому и не очень притязательному. В душе я оставался простым парнем, готовым следовать закону крестьянкой жизни, на один удачный год приходятся семь черных, и надо жить экономнее, чтобы протянуть эти семь лет.

До удачи было еще далеко. Прежде всего меня очень беспокоило колено, травмированное шипом. В нем началось внутреннее воспаление. Тогда не знали пенициллина и ничего подобного Лечили сульфамидами, обладающими противовоспалительными и антибактериальными свойствами. Но мне они вместо облегчения приносили еще больший вред. Скакала температура. Я потел настолько, что пришлось поменять матрас. Врачи прослушали мое сердце, легкие, но ничего не находили. Левое колено продолжало гореть. Наконец клубный медик «Уракана» докопался до сути, и мало-помалу дело пошло на поправку.

Надо было постепенно втягиваться в тренировки, не спешить выходить на поле, но положение «Уракана» подгоняло. Я дебютировал весьма удачно, потому что очень того хотел. «Риверу» забил гол меньше чем за десять секунд. Начали с центра, я подхватил мяч и с линии штрафной вложился в удар. Попал точно в цель. Помню и другой гол в ворота «Феррокаррил Оэсте». На прострельную передачу бросились вратарь и защитник. Я попытался продраться между ними, мяч угодил мне в кулак и влетел в сетку. Никто не заметил, и гол засчитали. Нет, заметил один глухонемой инча, как зовут болельщиков «Феррокаррила». Мы были друзьями и жили по соседству. Он подождал меня после игры на трамвайной остановке и всю дорогу пытался объяснить, что я не прав. Все смотрели на нас с опаской, потому что он размахивал кулаками…

«Уракан» — типичный районный клуб, но достаточно хорошо организованный. В нем имелся даже зал для игры в пелоту, и я этим очень увлекся. Это помогало тренировать себя, развивало периферическое зрение и ловкость. Мяч маленький он отскакивает с впечатляющей скоростью то от стен, то от пола, надо ухитриться нанести правильный и точный удар. Я был готов играть часами и днями, но мой тренер Лагуна «Эль Негро», в прошлом игрок «Уракана». Возражал:

— Нет, парень, лучше побереги ноги, можешь перегрузить мышцы.

Как я ему благодарен, в восемнадцать лет не думаешь о здоровье и о травмах.

И, конечно, всегда надо думать о других. Если мы получали какие-то деньги, то в провинции юным футболистам ничего не платили, а взрослые игроки имели чистые гроши, поэтому Ассоциация футбола Аргентины обязывала нас проводить в перерыве чемпионата благотворительные матчи. Обычно такие игры приходились на 9 июля — День независимости. Эти игры напоминали о необходимости заботиться о ближних. С этим чувством я продолжаю идти по жизни.

ПРОКЛЯТЫЕ САМОЛЕТЫ

Первую поездку внутрь страны я совершил на выездную игру «Ривера». Ехали мы на поезде, о Мендосу. В связи с ужасным землетрясением, эпицентр которого пришелся на этот район. Вагоны по мере приближения к цели настолько насытились пылью, что пришлось платком прикрыть рот, как это делают партизаны.

Запомнилась мне это поездка еще и тем. что в ней я впервые познал разницу между «Ривером» и «Бокой». Оба клуба послали в район бедствия свои команды, чтобы сыграть между собой и немного отвлечь молодежь от горьких будней. Но «Бока» привезла с собой более пятисот маек в качестве подарка, а мы — значки. Майки и молодежь, и старики надели и носили, ежедневно стирая от пота и пыли. А что делать со значками? Нацепить их на голое тело? Я хоть и был юн, свое недовольство высказал открыто, и нашим наставникам это, конечно, не понравилось. Может, тогда и пробежала между нами кошка. Не потому ли я так легко согласился покинуть мой родной «Ривер» и обрадовался предложению поиграть в «Уракане»?

В «Уракане» я провел почти полный сезон 1945 года. Однако 80 тысяч песо, чтобы выкупить меня, у клуба не нашлось, и за четыре тура до конца первенства «Ривер» потребовал вернуть меня. Формировали команду, чтобы отправить ее в Бразилию в Сан-Паулу, на три игры с «Индепендьенте» в честь Састре, великого футболиста, прощавшегося с клубом и с футболом.

Прямого рейса в Сан-Паулу не оказалось. Прилетели в Рио. Оттуда нас посадили, как мне кажется, в военный самолет, из тех, что десантирует парашютистов. Ни встать, ни сесть. Дышать нечем. Добавьте бразильскую духоту и влажность. Путешествие не из приятных. Но это еще цветочки. На обратном пути почувствовал запах жженого. Оказалось, задымилась проводка. Самолет вернулся, потребовалось часов шесть на ремонт, запасного самолета во всем аэропорту не нашли. Снова полетели в диком страхе. С того случая самолеты для меня — пытка. Поэтому я особенно не задержался в боготинском «Мильонариосе» и раньше, чем поступило заманчивое предложение из Испании, решил возвратиться в Буэнос-Айрес, где чемпионат проводится в рамках одного города.

А скрасили поездку в Сан-Паулу ананасы. Я их ел впервые и напробовался от души. Не удивляйтесь, мы были молоды, бедны и многого не знали и не ведали. Ну, например, что вода с лимоном подается к креветкам не для того, чтобы пить, а чтобы вымыть руки. Однажды вместе с первой командой «Ривера» мы оказались в Мар-дель-Плата, и я, тогда играя в третьем дивизионе, впервые оказался на море и ел королевские креветки. Старшие ребята тайно бросали взгляды в нашу сторону, рассчитывая посмеяться. Попался на удочку Пилло Росси и отведал чашу. То-то первая команда порадовалась.

«КОЛИМБА»

В конце 1946 года «Ривер» решил продать Педернеру «Атланте». Об этом много говорили. Событие тянуло на оценку исторического. Педернера — выдающийся игрок своего времени, но он не ладил с руководством клуба. С игроками его ранга такое случается. Для меня, возвращенного из «Уракана», освобождалось место. В следующем сезоне я практически не расставался с майкой основного игрока. Выходил на поле 29 раз из 30 возможных. По-моему, забил 28 мячей и стал лучшим бомбардиром. А «Ривер» — чемпионом.

Дело, разумеется, было не только во мне, не столько в моем удачном дебюте. Вся команда играла с большим подъемом. В большинстве игр основной состав состоял сплошь из воспитанников кпуба, выходцев из низших дивизионов «Ривер» располагал тогда выдающимся сеятелем — Минеллой, умевшим отбирать хороших юнцов и выращивать их. Директор клуба Пеуселье его очень ценил, а нас называли «минеллитами». И меня так звали в первой команде. «Саэта» (стрела, по-испански) ко мне приклеилась позже. Не знаю кто мне дал эту кличку. В то время в Аргентине такое название носили высокоскоростные самолеты. С трибун на поле долетала кричалка: «Осторожнее, осторожнее, стрела запущена и неприятность возможна».

В «Ривере» еще запомнили моего отца. Мне о нем говорили многие, но особенно наш массажист Мачин. Я лежал на массажном столе, слушал его рассказы, почти всегда о том, как от ударов отца лопались мячи, и заряжался не только силой, но и бодростью духа. В футболе преемственность значит не меньше, чем в любой другой профессии.

Вспомнив об отце и преемственности, коснусь отношения футболистов к воинской службе. Как и все спортсмены, ничего хорошего мы в ней не видели и принадлежали к той категории молодежи, которые называли службу «КОЛИМБА» (от испанских слов согге — беги, limpia — вычисти, Ьагге — вытри). Старались увильнуть, но получалось не всегда, хотя футболистов щадили. Отцу повезло: в последний момент, когда его погрузили в грузовик на призывном пункте, сержант дочитал-таки карточку призывника: «Альфредо ди Стефано, футболист». «Кто там Альфредо ди Стефано? Хочешь играть за нашу команду?»- «МЕЧТАЮ!», — было сказано большими буквами.

Мне не удалось избежать воинской службы и повезло меньше, чем отцу. Сначала направили на оружейный склад разбираться в оружии. Только по субботам с утра отпускали играть. Так прошло три месяца. Потом перевели в министерство обороны, где сказали: «После полудня свободен». Параллели руководители «Ривера», в большинстве генералы. И все же я успел усвоить, что такое «КОЛИМБА».

После первого года службы освободился полностью. Спасло то, что меня призвали под знамена сборной. Я увидел себя четвертым в списке нападающих Трое других — Понтони, Лестау и Бойе. Быть запасным Понтони, одного из лучших центрфорвардов Аргентины всех времен, уже большая честь.

Моему брату Тулио, бедняге, со службой повезло его не призывали. Но разве это удача? Его освободили из-за проблем с коленом. Он какой-то невезучий. Играл неплохо, в пятой команде «Ривера», когда я — в четвертой. Помоложе, но плотнее меня, он обещал стать хорошим защитником, но на тренировке получил травму. Ему бы вылечиться как следует, а он повздорил с врачами «Ривера». Доктор Коваро, большой специалист по коленкам, хотел его прооперировать, а Тулио плюнул и ушел в «Уракан». Там у него не заладилось. Вообще мы с ним ни в «Риаере», ни в «Уракане» так и не сыграли вместе, но в уличных баталиях сражались плечом к плечу. Жаль, что он не смог продолжить карьеру футболиста. Не все звезды украшают небосвод, некоторые падают. Хорошо еще, что он продолжал ходить без палочки. В итоге он занялся мелким бизнесом, торговал цементом, потом — текстилем. Обустроился, но, уверен, в душе переживал, глядя на меня, что ему не удалась его жизнь в футболе.

А меня его судьба заставила задуматься вот о чем: футбол может дать хлеб сегодня, но назавтра обречь на голод, если карьера почему-то не заладилась. И это когда тебе 20—21 год, нет образования или другом профессии.

Мой брат не пропал, родители его поддержали. Они в какой-то степени были рады, что один из сыновей вернулся к ним и стал помощником. Он не уехал, как я, в Европу. Между ним и родителями сохранилась близость до конца дней. Брат женился, я знаком с его сыном, а сам он умер в 1995 году после другой травмы, полученной в результате падения на текстильной фабрике. Моя сестра Норма продолжает жить в Буэнос-Айресе в родительском доме. Традиция не нарушается.

ДЕБЮТ В СБОРНОЙ

Моя жизнь в сборной Аргентины началась так же неожиданно для меня, как и закончилась. Приглашение поступило из уст Гильермо Стабиле, селекционера национальной команды, перед самым отъездом в Гуаякипь (Эквадор) на Южноамериканский чемпионат. Надел светло-голубую футболку, посмотрелся в зеркало, она очень шла к моим светлым волосам. Я себе очень понравился. Еще бы — двадцать один год. Разве мог подумать, что очень скоро эту футболку придется снять, чтобы сохранить как память.

Сыграл в этой майке, как теперь говорят, цвета электрик, всего шесть игр. Правда, оказавшихся достаточными, чтобы меня приняли лучше на этом чемпионате. Мы вернулись триумфаторами, но скоро в числе других, тоже футболистов с именем, оказался в Колумбии. Причиной послужила наша забастовка, о которой я еще расскажу. Сначала о чемпионате Южной Америки, иначе Кубке Америки.

В первой встрече с парагвайцами мы одержали легкую победу — 6:0. В центре атаки властвовал Понтони. В следующей игре — с боливийцами — он получил травму в середине первого тайма, и впервые выпустили меня. К этому времени мы вели — 2:0, и особо нервного напряжения я не испытывал. Закончили — 7:0. Последний гол стал для меня первым в сборной Аргентины. Никогда не забуду тот состав. Изначально он выглядел так: Коззи в воротах, сзади Колман, Палма и Яконо,в середине Перукка и Пессия. Впереди Бойе, Мендес, Понтони, Морено, Лостау. Команда настоящих асов. Тон задавали центрфорварды Понтони и Морено. Обычно обороной руководил Моранте, третий непререкаемый авторитет, капитан «Боки Хуниорс», но ему, почти двухметровому гиганту, сломали нос незадолго до турнира.

Скамейку запасных заняли совсем молодые игроки, чуть более двадцати лет: Сервиньо, Росси, Гутьеррес, Кампана и я. Все мы попали в сборную исключительно благодаря Гипьермо Стабиле. Он знал толк в игроках, сам отличался умением прорезать оборону, словно ножом, за что и получил прозвище «рассекатель». Поиграл в Италии, а став тренером, свой талант обратил на работу с молодежью, точнее, с молодыми перспективными футболистами, способными подкрепить сборную. От старших и именитых сборников он нас не отрывал, тренировались мы и жили все вместе, и даже при игре в покер на досуге нас не игнорировали.

В карты, как сейчас помню, играли на деньги. Нам обещали крупную сумму за победу в чемпионате, а половину выдали заранее — за участие. Некоторые быстренько проиграли свои деньги, другие транжирили их по магазинам. Но, прослышав о таком времяпрепровождении, наши руководители запретили и то, и другое. Разумеется, запрещалось также и употреблять алкоголь. Что-то игроки восприняли неукоснительно, но вот перекинуться в картишки себе позволяли, кочуя из комнаты в комнату в цепях конспирации. Я не играл, но наша комната на четверых (Яконо, Росси, Лостау и я), случалось, укрывала нарушителей. В полночь их мы выпроваживали.

В третьем матче, против Перу, я вышел в основном составе. Победа досталась далеко не легко — 3:2, и я забил один мяч. Следующий, с чилийцами, закончился вничью — 1:1, я автор единички. Потом разгромили (6:0). Колумбию, мои голы второй, пятый и шестой. Предпоследним соперником оказались хозяева турнира. Мы и эквадорцев победили, но я не забил, на предпоследних минутах меня заменил Понтони.

И вот финал. Уругвай, серьезнейший соперник из соседней страны с берегов Ла-Платы. В числе одиннадцати, выстроившихся на поле, стоял Понтони. Я заменил его во втором тайме при счете 2:0 в нашу пользу. И надо же, уругвайцы тут же забивают — 2.1. «Лучше бы не выходил», — подумал я. Но Лостау успокоил, установив окончательный результат — 3:1.

Как всегда, во встречах аргентинцев с уругвайцами не обошлось без стычек, хотя потом оказывалось, что лучших друзей нет во всем мире. Южноамериканцы чрезвычайно эмоциональны. В игре соперники могут по толкать лбами, обещают выяснить отношения в гостинице, но после вместе льют «мате» (чай) и кое-что покрепче, едят мясо, приготовленное на углях. Эти стычки не по мне. В них никто ничего не выигрывает. Я также против нынешних безумных ритуальных танцев после забитого гола. Игроки превращаются в безумцев, бросаются на заграждения. Раньше, несмотря на темпераментные столкновения и перебранки, можно сказать, вели себя корректнее в отношении соперников. Если забивали с одиннадцатиметровой отметки, говорили вратарю «извини», в том смысле, что пенальтист всего лишь сделал свое дело. Никакой издевки…

Кстати, и мне однажды пришлось побывать в шкуре вратаря. И не в регулярном, а, как мы говорили, в классическом матче «Ривер» — ««Бока»» 30 июля 1949 года. На последние шесть минут я заменил Амидео Карризо, и мы удержали победный счет — 1:0. Так что вратарем я так и остался непробиваемым. В прессе после этого случая писали, что «Ди Стефано по праву считается игроком всего поля». Два месяца спустя я направил стопы в Колумбию, отправным моментом явилась забастовка.

Перевод Льва КОСТАНЯНА

(Продолжение следует).

Scroll Up

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: