Историки обычно ни в чем не соглашаются. Все они по-разному относятся к одним и тем же фактам. Прав был только тот, кто сказал, что история — это сплетни веков, точно так же, как сплетня была историей одного дня. 

Следовательно, я не стал прибегать к дополнительной документации, чтобы подтвердить это исследование по дриблингу, интерпретировать его по-своему. 

Без сомнения, дриблинг — это креольская мода. Я понимаю, что дриблинг в футболе раскрывает темперамент человека, который его выполняет, и что именно в силу этих обстоятельств наш аргентинский дриблинг самый забавный, не потому, что мы лучше, чем испанцы, а потому, что эта наследственная предрасположенность к высмеиванию привела наших нападающих к тому, чтобы насмехаться над лучшими из соперников. Можно сказать, что у дриблинга английское происхождение. Согласен, но только происхождение. 

Существуют веские причины, которые позволяют нам верить в силу нашего дриблинга: туры команд с Рио-де-ла-Плата на Старый континент, а также прибытие к нам шотландцев, которые, увидев наш дриблинг, пытались его копировать, прихотливо репетируя одни и те же трюки, забывая, что копия стоит меньше оригинала и что ни один англичанин не сможет петь так, как Гардель.

И если этого недостаточно, могу сказать, что вся наша жизнь состоит из последовательных обводок: мы обводили нищету с улыбкой вечных оптимистов, обходили на дриблинге ростовщиков, преследующих нас до смерти долговыми обязательствами, мы пускаемся в дриблинг в любви, а некоторые из нас часто чрезмерно увлекаются этими романтическими приключениями. В нашем воображении мы даже видели, как всех обходит котлета Миланеза. И если мы откроем сундук наших воспоминаний, лица невест, которые остались полузабытыми, немедленно появятся на свет и потекут в наши бедные сердца, которые отреклись от нас за то, что мы испытывали бесконечную тоску по вечным поблажкам… 

КАК ЭТО ИЗОБРЕЛИ

Виновен в изобретении дриблинга тот pibe (прим. — «пибе» в Аргентине означает «мальчишка»), который случайно попал на футбольное поле в дни, когда там еще не было трибун, и за вход не взималась плата. 

Там он увидел первых футболистов. Они были англичанами. Малыш смотрел на них одновременно равнодушно и удивленно. Такой футбол его не заинтересовал, не дошел до его жаждущей эмоций души. Такой футбол был больше демонстрацией силы, чем мастерства. 

Вернувшись в свой густонаселенный дом, он прокручивал в голове увиденное, а из тряпок и веревок сделал себе мяч. Делал он это не для подражания, а просто потому, что ему было необходимо дешевое развлечение. 

Как только работа была сделана, мальчик хотел получить от нее удовольствие, но ему очень быстро надоело просто бегать с мячом туда-сюда. Он представил себе как забивает гол и даже целую серию голов, пока, уставший, не поставил в своем воображении вратаря на ворота. На несколько мгновений ему снова удалось развлечься; но затем пришлось внести радикальное нововведение, теперь он не просто бил по воротам, но начинал разбег издалека. Но и тут ему стало скучно. Его душа была полна творений. Он просил больше искусства, больше живости, красоты и эмоций. Забивать голы пушечными выстрелами слишком пресно. Он должен был не подражать, а исправлять. Следуя собственному суждению, как только он ускользал от воображаемого соперника, он возвращался к нему с мячом, как если бы раскаивался, а затем снова обманывал его своими короткими прогулками. В одном из таких эпизодов он не касался мяча, но делал резкий рывок: трюк оказался эффективным, потому что защитник наивно следовал за ним и вынужден был вернуться, когда мальчик, улыбаясь, снова ждал его с мячом, чтобы тот снова сделать своего противника предметом новой насмешки. 

Так, играя в футбол в своем воображении, позволяя невидимому сопернику много раз приходить в ярость, он коротал время, пока надзиратель многоквартирного дома не разозлился, не накричал и не пришел забрать объект его развлечения. Первым побуждением ребенка было схватить мяч руками, но затем он вспомнил предыдущие репетиции и спокойно ждал, пока его соперник приблизится. Это была его первая победа: он ускользнул от реального защитника и забил гол под раскладушкой.

РАЗЛИЧНЫЕ ГИПОТЕЗЫ

Если вся история состоит из гипотез, и каждый читатель имеет право считать правдоподобной ту, которая ему нравится, или ту, которая, подходит его личным критериям, некоторые из вас могут принять эту историю о происхождении дриблинга; но поскольку долг журналиста — писать на любой вкус, я собираюсь представить вам еще одну гипотезу, столь же ценную, как и первая.

Играли в потреро (прим. Vincenzo — аргентинцы так называют любые пространства, которые дети применили для игры в футбол денно и нощно, на которых они играют в так называемый «футбол де потреро»), до двадцати футболистов в каждой команде, а поле было очень маленьким для такого количества игроков. 

Некоторые могли провести весь день, даже не ущипнув мяч, а самые удачливые не собирались его отдавать кому-либо другому, даже тому партнеру, который бежал вперед, как сумасшедший. После долгого желания получить мяч, ни один игрок не собирался становиться филантропом и заниматься благотворительностью, передавая мяч своему партнеру, особенно потому, что тот похвастать такими же как у него способностями, конечно же, не мог. Поэтому такие игроки начали уворачиваться от всякого, кто попадался на их пути, заламывая такие гениальные пируэты, которые впоследствии стоили лапочек на фонарях на тех полях, где креольский футбол получил свое собственное лицо.

Возможно, эта гипотеза ближе к истине, чем предыдущая, поскольку есть веские основания предполагать, что в нашем футболе существовали целые лаборатории, — те поля, которые позже по большей части исчезли в результате быстрого прогресса строительства. 

В Англии футбол преподают и продолжают воспитывать ему в школах. Здесь же все произошло по-другому: лучшие уроки преподавались на пустырях, и когда кто-то пытался сыграть на школьном дворе во время перемены, то он оказывался за доской за то, что шалил, за то, что не выказывал уважения, за непослушание ко всему, что учителя продолжают повторять без воображения.

Пропавший памятник

Уругвай прославился в Европе дриблингом своих игроков. Аргентина, будучи державой Южной Америки с величайшим потенциалом, не нуждалась в футболистах, чтобы заявить о своем существовании; но нет сомнений в том, что после демонстрации, проведенной на олимпийской арене в Амстердаме, этот факт стал более известным. 

Всем были известно о качестве нашего скота и наших злаков, но мало что о том, что из себя представляют наши люди, поскольку посольства всегда являются представителями меньшинства. В таком случае нет ничего логичнее, чем поставить памятник изобретателю дриблинга. Разве он этого не заслуживает? Так много бронзовых быков! И если говорить начистоту, то быки ничего особенного не сделали, только набирали вес, а затем отправлялись в холодильник, умерев от удара по шее. И одно дело покрыться слоем жира в зимнем загоне (потреро, здесь игра слов), и совсем другое — вести мяч в потреро (загоне), где около сорока “бычков” пытаются разрушить твою игру. Мне скажут, что это рассуждение — трюизм. И это не так: это просто плод воображения восхищенного дриблингом.

Если бы этот памятник был создан, он должен был бы быть выполнен скульптором с душой, любящим футбол, а такого было бы трудно найти, поскольку современные скульпторы восхищаются Фидиасом, Праксителем, Мироном и другими греческими периодами; но они не ищут вдохновения в спорте. Скорее, у них нет глаз, чтобы видеть. Однако, если кого-то воодушевят мои слова, то вот идея, которая может помочь в поиске олицетворения изобретателя дриблинга: 

Это пибе, мальчишка с грязным лицом, с волосами которые протестуют против расчески, с двумя умными, шустрыми, обманчивыми и убедительными глазами, с искрящимися взглядом, который вызывает ощущение озорного смеха, и зубами, исцарапанными поеданием вчерашнего хлеба. Несколько нашивок, соединенных друг с другом, служат ему штанами. Рубашка с аргентинскими полосками, слишком большая и со множеством дырок, проделанных невидимыми мышками. Ремешок, завязанный на талии, пересекающий грудь подобно ленте, служит ему кожаным поясом. Колени покрыты чешуей обновляемых ежедневно ссадин, которые продезинфицировала судьба; босиком или в кедах, с дыркой на больших пальцах, которые наводят на мысль, что они сделаны в результате очень длительной стрельбы по воротам. Его поза должна быть характерной, должно создаваться впечатление, что он идет в дриблинг с тряпичным мячом. Конечно: другого мяча и быть не может. Изготовлен из ткани и желательно с подкладкой из старого чулка.

Если бы однажды этот памятник установили, многие из нас обнаружили бы себя перед ним, как перед алтарем.

Рикардо Лоренцо «Борокото» El Grafico, 1928 год

Рикардо Лоренцо (Борокото) родился в Монтевидео в 1902 году. Его отец был молочником, и, чтобы помочь семье, Рикардо работал с самого детства. Самоучка, закончил только три класса начальной школы. Начал публиковаться в газете «El Dia» в качестве спортивного журналиста. Его стиль заставил главного редактора EL GRAFICO просить его отправиться в Буэнос-Айрес, чтобы присоединиться к футбольному журналу. Это было в 1927 году. Борокото было 25 лет. За короткое время он стал душой журнала и работал в нем на протяжении почти 30 лет.

«Хорошо ли я писал или нет, пусть судят читатели. У меня было право заявить, что я вложил в свои тексты лучшее из того, что было у меня внутри, память о том, как детство радуется бедному и свободному. Как-то я сказал, что в обмен на нищету Бог даровал нам состояние свободы»….

Эта статья была опубликована в журнале Эль Графико в 1928 году и стала знаменитой. Цитаты из нее до сих пор расходятся по Интернету и Рунету. Особенно, когда речь заходит о футболистах-самоучках-самородках-выходцах из бедных кварталов Аргентины и Южной Америки. Мне захотелось ее привести в память о забытом футболе детства. В память об ободранных, незаживающих коленках, о мяче, которым могло быть все что угодно, о правилах, законах жизни, которые устанавливаются и существуют только там — где есть уличный, безудержный футбол, играемый денно и нощно. В память о том, как мы всем двором сражались за право играть против очередного охранника, приходящего забрать наш мяч.

А еще потому эта статья здесь, что в последнее время много думаю о том, что дриблинг — противоположность тому, чему учат в спортшколах. Точнее, в школах, ему не научить. Это именно тот редкий футбольный аспект, с которым нужно родиться.  Это протест. И для современного футбола дриблинг — вымирающий вид. Он давно перестал быть самым главным критерием превосходства одного игрока над другим. Чаще всего лучшие дриблеры, за вычетом всего нескольких футболистов, — игроки средних клубов. Но в футболе детства дриблинг — это право играть. Это символ лучшести там, где результат никогда не стоял во главе угла. Важнее всего была эмоция.

Оставьте комментарий

Scroll Up

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: